Интервью с Ричардом Б. Хейзом, профессором университета Дюка (Duke University)

 

(Материалы по эл. публикации: http://hesedweemet.wordpress.com/2010/01/08/my-interview-w-richard-b-hays-of-duke-university)

 

Мне выпала большая честь взять интервью у доктора Ричарда Хейза, профессора Нового Завета в Богословской школе (Divinity School) университета Дюка. Доктор Хейз читал у меня лекции во время обучения на магистерской программе, а в прошлом году мне довелось встретиться с ним на собрании Общества библейской литературы (SBL). Моя специализация – Ветхий Завет, и я премного благодарен доктору Хейзу за то, что он показал мне важную роль Ветхого Завета в Новом и помог мне лучше (хотя и не полностью) понять непростое богословие апостола Павла.

Доктор Хейз оказал мне большую любезность, согласившись на интервью. Надеюсь, что оно будет для вас столько же полезным, как и для меня.

 

Благодарю вас, доктор Хейз, за согласие принять участие в этом интервью. Могли бы вы, для начала, рассказать немного о себе, о своем образовании и карьере?

 

Конечно. Я вырос в г. Оклахома-Сити, в штате Оклахома, учился в школе Касади – превосходной частной школу, где у меня была возможность изучать латинский и немецкий языки с прекрасными преподавателями. Затем я поступил в Йельский университет, где начал изучать в английскую литературу. В те дни кафедра английского языка в Йельском университете все еще находилась под сильным влиянием новой критики – подхода к интерпретации, подчеркивающего внимательное чтение первоисточников как автономных эстетических объектов и уделявшего мало внимания историческому и контекстуальному влиянию на литературу (это был конец 1960-х годов, задолго до того, как Йельский университет стал оплотом деконструктивизма и критицизма). Мне повезло слушать лекции таких ученых, как Роберт Пенн Уоррен (Warren), Клинз Брукс (Brooks), Элвин Кернан (Kernan) и Барт Джаматти (Giamatti), который позже стал президентом Йельского университета, а после этого – главным руководителем Высшей бейсбольной лиги! Я также посещал лекции о поэзии романтизма, которые читал молодой профессор по имени Гарольд Блум (Bloom) и должен признать, что в то время его лекции меня потрясли.

Однако самое большое влияние в мои студенческие годы на меня оказал Уильям Слоун Коффин (Coffin), капеллан Йельского университета, страстный и красноречивый защитник гражданских прав, выступавший против войны во Вьетнаме. Слова и дела Коффина вернули меня в церковь и охладили мой молодежный скептицизм; они помогли мне увидеть в евангелии послание, освобождающее и преображающее жизнь. Оглядываясь назад, могу сказать, что Билл Коффин в своих богословских взглядах находился под слишком большим влиянием Рейнгольда Нибура, взгляды которого на данный момент мне не кажутся убедительными. Однако Коффин был великолепным и сильным проповедником и оказывал такое влияние на студентов, которое трудно представить себе сегодня.

На тот момент у меня не было большого желания продолжать академическую карьеру, так как я чувствовал, что призван на служение. По окончании университета в 1970 году я поступил в Богословскую школу Перкинса (Perkins School of Theology) при Южном методистском университете (Southern Methodist University), считая, что мне следует вернуться на свой родной юго-запад и нести служение в Методистской церкви, в которой я вырос. Однако уже тогда, в конце бурных 1960-х, я посчитал семинарию слишком одомашненной, со многими ограничениями, и оставил учебу после первого курса. Со своей женой Джуди (мы поженились сразу после колледжа) мы решили переехать в Новую Англию, где я устроился преподавать английский язык в средней школе в Лонгмидоу, штат Массачусетс. В те годы мы организовали небольшую христианскую общину под названием «Ковчег», которая превратилась в процветающую домашнюю церковь. Со временем эта церковь переросла в общину под названием «Содружество Метанойа» с ежедневными молитвами, раздачей имущества и жизнью в свете новозаветного взгляда на ученичество. Большое влияние на меня в это время оказали книги Дитриха Бонхеффера («Жизнь вместе» [Life Together], «Цена ученичества» [The Cost of Discipleship]) и Джона Говарда Йодера («Политика Иисуса» [The Politics of Jesus]). В эти годы я стал посещать Йельскую школу богословия, продолжая написание работы на получение магистерской степени. И вот там-то у меня и появилось сильное желание (или призыв) всерьез заняться академическим богословием.

Наибольшее интеллектуальное влияние на меня в эти годы учебы (1974–1977) оказали Ганс Фрей (Frei) и Джордж Линдбек (Lindbeck). В те годы Фрей издал свою книгу «Затмение библейского повествования и личности Иисуса Христа» (The Eclipse of Biblical Narrative and The Identity of Jesus Christ). Линдбек еще не приобрел постлиберальной славы (его книга «Природа доктрины» [The Nature of Doctrine] появилась лишь спустя несколько лет), а его лекции по вероисповеданиям времен Реформации оказали на меня глубокое влияние, как и лекции Дэвида Келси (Kelsey) по христианской доктрине. И хотя основные дисциплины у меня читали богословы, когда я решил получить докторскую степень, мой интерес был связан с новозаветными исследованиями. Своим желанием внимательно изучать тексты я отчасти обязан изучению английского языка и литературы в студенческие годы, а отчасти – это было вызвано недовольством господствующими в то время подходами к истолкованию Нового Завета.

В конце концов я решил поступить на докторскую программу в университет Эмори, куда я пошел, в первую очередь, из-за Линдера Кека (Keck), признанного в то время одним из лучших ученых-новозаветников в США и чья книга «Будущее исторического Иисуса» (A Future for the Historical Jesus) показалась мне глубокой и убедительной. Поэтому мы с Джуди снова упаковали чемоданы и, теперь уже с двумя детьми, переехали в Атланту. В Эмори я также оценил труд Уильяма Бирдсли (Beardslee) по литературной критике Нового Завета. Когда я заканчивал свои курсовые работы, Ли Кек оставил университет Эмори и перешел на должность декана в Йельской богословской школе. Поэтому руководство моей диссертацией заканчивал Уилл Бирдсли, а сама работа оказалась под сильным влиянием продолжающейся полемики с Хендриксом Боерсом (Boers), еще одним руководителем факультета новозаветных исследований. Учеба в Эмори создала условия, при которых я мог работать над своим исследованием, связывающим литературные и богословские интересы. Я даже немного занялся вопросом христианской политической этики; знания, полученные в этой области, впоследствии принесли свой плод в исследовании новозаветной этики.

По окончании университета Эмори мне посчастливилось устроиться на работу доцентом в Йельском университете. (Этот рассказ уже затянулся, и я постараюсь далее быть более кратким.) Годы преподавания в Йельской богословской школе (1981–1991) оказали необычайно вдохновляющее влияние на мое дальнейшее развитие. Мне повезло там как с превосходными студентами, так и с живым, разнообразным коллективом. Это были безмятежные годы Йельской школы богословия. В дополнение к уже упомянутым ученым, одним из видных преподавателей был Бревард Чайлдс (Childs), ставивший акцент на каноне Священного Писания. Кроме того, было очень полезным посещать новозаветный семинар Уэйна Микса (Meeks) для докторантов. Мне с самого начала нравилось преподавать, а интеллектуальное сообщество создавало условия для развития идей и интересов, которые впоследствии привели меня к написанию книги «Отголоски Писания в посланиях Павла»[1] (Echoes of Scripture in the Letters of Paul). Кто прочитал эту книгу, должен понять, какое сильное влияние оказали на меня работы Джона Холландера (Hollander), который преподавал в Йельском университете на кафедре английского языка.

После публикации «Отголосков» я получил должность в Йельском университете. Однако вскоре поступило заманчивое предложение из университета Дюка, а именно руководство докторантурой и создание докторской программы, открытой для богословской интерпретации Писания. (Йельская программа, под главным руководством ученых Уэйна Микса и Абрахама Малерби [Malherbe] уделяла большое внимание греко-римскому контексту Нового Завета, но мой интерес касался, в первую очередь, изучения Ветхого Завета в Новом и богословской интерпретации.) Поэтому в 1991 году мы переехали в университет Дюка, где я и работаю по сей день, восемнадцать лет спустя.

В университете Дюка моим хорошим другом и собеседником стал Стэнли Хауэрвас (Hauerwas). Муди Смит (Smith), руководивший новозаветной программой в Богословской школе до моего приезда, был для меня опорой и поддержкой. Впоследствии я унаследовал его должность. Эд Сандерс (Sanders), мой коллега, заведующий новозаветными исследованиями на кафедре религиоведения, также способствовал формированию программы с высокими стандартами и сильной ориентацией на еврейский контекст Нового Завета, чем теперь занимается мой коллега Джоэль Маркус (Marcus). В университете Дюка я опять окунулся в методистскую среду, где присутствует глубокое уважение к классической христианской конфессиональной традиции и церковному настрою в богословских исследованиях. Все это создало благоприятные условия для моей работы. Многие выдающиеся докторанты здесь – настоящее благословение для меня.

Однако, рассказывая всю историю, я должен был бы подробно написать о важности Обществ библейской литературы (SBL) и новозаветных исследований (SNTS) с их европейскими связями и партнерами, а также о моей двадцатипятилетней дружбе с Томом Райтом (Wright). Следовало бы также сказать и об исследовательских группах в Центре богословских исследований в Принстоне, результатом деятельности которых стали две книги – сборник «Искусство чтения Библии» (The Art of Reading Scripture) и «Странствие в поисках личности Иисуса» (Seeking the Identity of Jesus: A Pilgrimage). Однако вы просили рассказать немного, а я уже сказал намного больше.

 

Вы много работ посвятили изучению богословия апостола Павла, включая вашу известную диссертацию «Вера Иисуса Христа: повествовательная основа Гал. 3, 1 – 4, 11» (The Faith of Jesus Christ: The Narrative Substructure of Galatians 3:1-4:11). Что изначально привлекло ваше внимание к посланиям Павла и какое, на ваш взгляд, место занимает Ваше понимание апостола в общем контексте исследований его богословия?

 

Мое увлечение Павлом сложилось во время учебы на докторской программе в Эмори, после прохождения семинаров Ли Кека и Хендрикса Боерса. Я стал посещать эти лекции сразу же после публикации книги Эда Сандерса «Павел и палестинский иудаизм» (Paul and Palestinian Judaism) и Дж. Кристиана Бекера (Beker) «Апостол Павел» (Paul the Apostle). Эти труды по-разному поднимали вопросы о «структуре религии» Павла и проблеме «случайности и последовательности» в его мысли. Мне казалось, что подход большинства исследователей Павла к этим вопросам был чересчур обусловлен поиском идейного и систематического центра Павловой мысли в ущерб повествовательным основам его учения. Поэтому я стал обдумывать возможность прочтения посланий Павла, как писем, содержащих аллюзии на лежащую в их основе историю. В то же время, на семинаре Кека я написал работу по третьей главе Послания к Римлянам под названием «Псалом 142 и логика третьей главы Послания к Римлянам» (Psalm 143 and the Logic of Romans 3), ставшую позже моей первой опубликованной в статьей в Журнале библейской литературы (JBL). Основная мысль статьи заключалась в том, что стих Пс. 142, 2, который Павел вольно цитирует в Рим. 3, 20, в более широком контексте содержит ссылки на праведность Божью, что помогает объяснить логику рассуждения Павла в Рим. 3, 21-26. Вы можете увидеть, к каким результатам я пришел, ухватившись за эту нить.

Какое место занимает сказанное мною о Павле в общем контексте исследований посланий Павла? На меня повлияли труды Стендаля (Stendahl), Сандерса (Sanders) и других ученых, которых поспешно относят к категории защитников «новой перспективы», особенно Джеймса Данна и Тома Райта. По разным причинам меня не относили к теоретикам «новой перспективы» несмотря на то, что мои лекции поставили под сомнение традиционное лютеровское толкование и подчеркивали иудейский контекст мысли Павла. Даже не могу сказать, почему так получилось. Думаю, что обо мне пошли другие разговоры из-за моего акцента на повествовании и интертекстуальности, а также канонической интерпретации.

Наверняка мне следует упомянуть о влиянии на мои труды Дж. Луи Мартина (Martyn); ведь это он научил меня быть более внимательным к апокалиптической составляющей евангелия Павла, хотя, в то же время, я делаю больший акцент на неразрывной связи Павла с библейскими и пророческими традициями израильского народа, чем он. Поэтому, думаю, меня сложно будет втиснуть в какие-то рамки. Сказанное в сборнике моих очерков, посвященных Павлу, вышедшем в 2005 году, который называется «Возрождение воображения» (The Conversion of the Imagination),[2] показывает, каким образом я попытался свести вместе апокалиптический и интертекстуально-канонический подходы.

 

Ричард Берридж (Burridge) в своей книге «Подражание Христу» (Imitating Jesus) критикует Вашу «Этику Нового Завета» (The Moral Vision of the New Testament)[3] за «слишком поспешное устранение любви как ключевого элемента новозаветной этики». Что бы вы ответили Берриджу и какую роль, на ваш взгляд, играет в новозаветной этике любовь?

 

Ричард, как и некоторые другие читатели, не вполне понял, что я хотел сказать о любви. Я не говорил, что любовь не имеет значения или что я против любви! Я хотел передать, что любовь не должна быть центральным образом или общим знаменателем, над которым могут уместиться разнообразные новозаветные свидетельства. Для этого есть две причины: во-первых, в нескольких основополагающих новозаветных писаниях очень мало говорится о любви (Евангелие от Марка, Деяния святых апостолов, Послание к Евреям и Откровение); во-вторых, любовь – это понятие, а не образ; ее хорошо видно в истории о кресте. Именно поэтому я рассматриваю крест как один из трех центральных образов для новозаветной этики наряду с общиной и новым творением. Иначе любовь не будет отличаться от той, что воспевали Битлз: «Любовь – вот, что всем нужно!» (Спешу добавить, что я – большой поклонник Битлз и был несказанно рад получить в подарок на Рождество новое переиздание полной антологии их записей.) Мне кажется, что книга Ричарда Берриджа хорошо иллюстрирует волнующую меня проблему, поскольку для него любовь оказывается равнозначной всеобщей толерантности. (Здесь я, конечно, сильно обобщаю.) Более подробный комментарий на его книгу вскоре появится в моей рецензии в «Шотландском журнале богословия» (Scottish Journal of Theology).

Конечно же, в нескольких новозаветных книгах, особенно в посланиях Павла, Евангелии от Иоанна и Первом послании Иоанна любовь играет очень важную роль. И я, конечно же, считаю, что христиане призваны любить, поскольку Бог первым возлюбил нас во Христе. И это призвание немаловажно для новозаветной этики. Но если мы будем искать универсальный образ, объединяющий различные новозаветные писания, то любовь нам в этом не поможет. Другими словами, Берридж объединяет синтетическую задачу новозаветной этики с герменевтической задачей, в результате чего любовь становится козырем, который перекрывает пророческие и критические свидетельства новозаветных текстов, менее подходящие для интересов Берриджа (которые, в целом, похвальны).

 

Основное внимание в своих работах Вы уделяете использованию Ветхого Завета в Новом. Почему вы считаете это важным в новозаветных исследованиях? Что, по-вашему, еще необходимо сделать в этой области? Какие вопросы или проблемы остались неизученными или недостаточно рассмотренными?

 

Это важный вопрос, поскольку почти все авторы Нового Завета вплотную работают с еврейскими Писаниями и переосмысливают их значение! Мы не поймем, о чем говорили эти авторы, если не примем, что они жили и трудились в мире символов тех текстов, которые христиане впоследствии назвали Ветхим Заветом. Я сейчас пишу книгу о том, как евангелисты понимали Ветхий Завет (см. ниже) и постоянно поражаюсь взаимосвязям, которые появляются по мере чтения новозаветных текстов с учетом их антецедентов и аллюзий. Поэтому я не знаю, что следует делать дальше. Всякий раз, когда я касаюсь этой темы на семинаре для докторантов, студенты предлагают что-то новое и интересное. Важно заметить, что я говорю не просто о вопросах источников и влияний. Если и есть главные нерешенные вопросы, то они связаны с более глубоким пониманием семантических эффектов канонической интертекстуальности, когда Ветхий Завет пересматривается в свете Нового и наоборот, что производит на свет новые и неожиданные значения. (Теоретические очерки по этой теме см. в книге «Интертекстуальное чтение Библии» [Reading the Bible Intertextually], изданной под совместной редакцией со Стефаном Алкиером [Alkier] и Лероем Юзенгой [Huizenga] [Baylor University Press, 2009]). Сюда можно также добавить более глубокие исследования об интертекстуальных связях в христианской традиции, особенно в ранней патристике. Когда я учился, мне явно не хватало знаний по этому вопросу в патристике, так что теперь постоянно приходится заниматься самообразованием.

 

Каким Вы представляете себе будущее исследований в области интертекстуальности? И еще, считаете ли Вы, что лучше всего использовать интертекстуальный подход как средство анализа наряду с другими подходами (например, имперско-критическим, постколониальным и т. д.) в эклектичной герменевтической методологии, или же ее лучше всего использовать независимо?

 

Одна из проблем ученых-библеистов заключается в излишнем внимании к методологии, в результате чего меньше внимания уделяется внимательному прочтению текстов. Мне не особо интересна интертекстуальность как таковая. Мне более интересно читать библейский текст как можно внимательнее и понимать его как можно глубже. Поскольку все тексты неразрывно связаны с историей и культурой, поневоле приходится уделять внимание интертекстуальности. (Например, в выступлениях Барака Обамы много останется неясным, если не слушать их на фоне речей Мартина Лютера Кинга.) Поэтому можно согласиться, что интертекстуальность следует рассматривать как один из многих методов сложной герменевтической практики. Однако я думаю, что мы сами загоняем себя в рамки, рассматривая эти методы как нечто отдельно существующее. Например, что такое имперско-критическая методология? Это просто означает задавать вопросы о последствиях чтения новозаветных документов в историческом контексте римской империи. В книге Стефана Алкиера, посвященной интертекстуальности, с успехом заимствуются категории Умберто Эко, такие как энциклопедия создания и энциклопедия принятия, что просто означает говорить о знании культуры, в которой книга была написана автором и воспринята первоначальными читателями в последующее время. Если так поставить вопрос, то интертекстуальность ничем не отличается от того, что всегда пытались сделать ученые Нового Завета – за исключением того, что понятие «энциклопедия принятия» расширяет область интересов за пределы первоначального авторского замысла, чтобы охватить разнообразную Wirkungsgeschichte[4] этих текстов. Опять же, я рекомендую читателям, интересующимся этими вопросами, прочитать очерки в книге «Интертекстуальное чтение Библии».

 

Куда бы Вы посоветовали обратиться человеку, желающему изучать Новый Завет в наше время?

 

Прежде всего, Новый Завет лучше изучать в обществе, где молятся, поклоняются Богу и служат, где его воспринимают не как музейный экспонат, а как живое слово, призывающее к делу.

Но я полагаю, что вопрос касается определенных университетских программ. Конечно, ответ на этот вопрос будет зависеть от конкретных интересов студента и что конкретно он хочет исследовать. Например, если вы хотите изучать Новый Завет в контексте древней риторической теории и практики, вам лучше всего отправиться в Чикагский университет и работать под руководством Маргарет Митчелл (Mitchell).

Но если вы хотите узнать, какие докторские программы по Новому Завету больше всего совпадают с областью моих интересов, я назову три главных программы в США и одну в Великобритании. Первая, конечно же, это программа университета Дюка. У нас есть интересная и разноплановая группа ученых-новозаветников: Джоэль Маркус, Дуглас Кэмбелл (Campbell), Кейвин Роу (Rowe), Сьюзан Истмэн (Eastman) и Марк Гудейкр (Goodacre), которые работают бок о бок с замечательными коллегами из родственных областей Ветхого Завета, богословия и этики. Хотелось бы упомянуть также программы в университете Эмори и Принстонской богословской семинарии, которые поощряют и поддерживают богословский подход к новозаветным исследованиям. В Великобритании в Даремском университете разработали наиболее интересную программу, в которой ключевую роль сыграли Джон Баркли (Barclay) и Фрэнсис Уотсон (Watson) и куда время от времени заглядывает епископ Райт. Наконец, программа университета Бэйлора (Baylor) достаточно многообещающая, и за последние годы я с радостью направил туда нескольких своих студентов. То, что недавно к ней присоединился Брюс Лонгенекер (Longenecker) лишь усилило и без того хорошую программу.

 

Я знаю, что вопрос о «pistis christou» – очень трудный, но не могли бы Вы сказать несколько слов об этой дискуссии?

 

Это действительно сложнейший вопрос. Рассуждения о синтаксисе в данном случае ни к чему не приводят, и поэтому вопрос должен решаться с точки зрения более широкой конструкции формы и логики мышления Павла. Я считаю, что повествовательная структура христологии Павла (см. мою статью «История Сына Божьего» [The Story of God’s Son] в книге «Странствие в поисках личности Иисуса») и задействованная в ней его сотериологическая логика во много отдают предпочтение христологической интерпретации (в субъектном значении генетива). Однако этого никогда не доказать настолько убедительно, чтобы все согласились. Во втором издании книги «Вера Иисуса Христа» (Eerdmans, 2002) я написал большое введение, в котором рассматриваю эти вопросы, и мне нечего добавить или убавить от того, что я там написал.

 

Какие вопросы в Новом Завете, на Ваш взгляд, заслуживают сейчас пристального внимания или приобретут его в будущем?

 

Трудно сказать. Как заметил Йоги Берра, «трудно предсказывать вообще, а уж будущее тем более». Когда я закачивал свою учебу сорок лет назад, вряд ли кто-то мог предсказать, какие проблемы будут горячо обсуждаться учеными-новозаветниками в 2010 году. Где-нибудь сейчас есть горстка подающих надежды исследователей Нового Завета, у которых появятся новые идеи, они поднимут новые вопросы и поведут эту дисциплину в новом направлении. Отчасти это происходит из-за неутолимой жажды новизны. Но это также происходит и из-за непредсказуемого действия Божьего Духа в церкви и истории.

Однако, сделав эти оговорки, я укажу на несколько проблем, которые, не сомневаюсь, окажутся на повестке дня в ближайшем будущем: (1) как отмечалось выше, исследованию патристической интерпретации Писания только положено начало, это лишь одна из граней растущего интереса к истории толкования как помощи в интерпретации, а не помехи; (2) остаются нерешенными многие вопросы о значении римского имперского контекста для раннехристианских общин. На мой взгляд, наиболее серьезный вклад в эти дебаты внесла недавняя книга моего коллеги Кейвина Роу, «Мир вверх дном: понимание Деяний святых Апостолов в их греко-римском контексте» (World Upside Down: Reading Acts in the Graeco-Roman Age [Oxford University Press, 2009]). Думаю, само собой разумеется, что нам следует продолжать рассматривать исторические проблемы сосуществования и взаимодействия христианства и иудаизма в первых столетиях нашей эры. И здесь особого внимания заслуживают исследования Даниэла Боярина (Boyarin).

 

Можете ли вы назвать одного ученого, который больше всего повлиял на Ваше мировоззрение, и как именно?

 

Да как же мне назвать только одного? Смотрите выше мой ответ на первый вопрос. Думаю, что если бы мне все-таки пришлось избрать одного, я бы называл Карла Барта, чья замечательная переработка христианского богословия далеко отстоит от влияния на меня других богословов. Похвалы заслуживает также Т. С. Элиот, но не как ученый и критик, а как поэт.

 

Я знаю, что Вы работаете над дополнительным томом к вашей книге «Отголоски Писания в посланиях Павла», в котором разбираете такие же отголоски в Евангелиях. Можете ли вы немного сказать об этой книге, кто ее издаст, и когда ее можно будет приобрести? Каких проектов мы еще можем ожидать от вас?

 

Это верно. Я еще не передал рукопись в издательство, но уже написал немало. Если все будет в порядке, то я смогу закончить ее в течение 2010 года и надеюсь увидеть в печати к концу 2011 года. (Но я уже давно говорю, что надеюсь закончить ее в следующем году. К сожалению, я очень медленно пишу.) Если сказать в общем, то основная цель книги – показать, что чем больше внимания мы уделяем отголоскам Ветхого Завета в Евангелиях, тем более мы подходим к признанию того, что Ричард Бокэм (Bauckham) назвал «христологией божественности» в этих рассказах. Евангельская история связывает Иисуса с характером и действиями, которые в Ветхом Завете приписываются исключительно Богу Израиля. Предварительно с этой идеей можно ознакомиться в моем эссе «Могут ли Евангелия научить нас пониманию Ветхого Завета?» (“Can the Gospels Teach Us to Read the Old Testament?” Pro Ecclesia 11 [2002]: 402-18). Пока я ничего не планировал на будущее, кроме этой книги. Довольно для каждого дня своей заботы.

 

Доктор Хейз, большое спасибо!



[1] Хейз Ричард. Отголоски Писания в посланиях Павла. Черкассы: Коллоквиум, 2011. – Прим. перев.

[2] Хейз Ричард. Возрождение воображения. Черкассы: Коллоквиум, 2012. – Прим. перев.

[3] Хейз Ричард. Этика Нового Завета. М.: ББИ, 2005. – Прим. перев.

[4] «История влияния» (нем.) – Прим. перев.


Комментарии

Выпуск №1. Интервью — Комментариев нет

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>