Первое послание к Коринфянам

Энтони Тисельтон

Предисловие

Этот комментарий не следует рассматривать как сжатый или сокращенный вариант моего более объемного комментария на греческий текст, опубликованного в декабре 2000 года. После того я еще пять лет размышлял над этим посланием и решил уделить первоочередное внимание тому, чтобы (1) показать собственные взгляды, а не рассматривать многообразие всевозможных толкований, и (2) уделить особое внимание тому, как это послание соотносится с пасторскими и практическими вопросами наших дней.

Толчком к написанию второго, более краткого комментария на Первое послание к Коринфянам послужили две причины: одна серьезная, вторая не очень. Вторая причина возникла после шутки со стороны епископа Трурского Билла Инда, с которым мы были коллегами по Доктринальной комиссии Церкви Англии двадцать лет назад. Два или три года назад епископ остановил меня со словами: «Читал о твоем комментарии на Первое Коринфянам и подумал, что хочу купить, пока не дошел до слов рецензента: “На странице 1371…” Почему бы тебе не написать комментарий покороче?»

Что же касается серьезной причины, то хотя многие ученые, богословы и представители высшего духовенства хорошо отзывались об объемном комментарии, но многие служители, пасторы и руководители групп по изучению Библии говорили о необходимости краткого комментария, который бы (подобно объемному) имел пасторскую и научную направленность, но не отнимал бы столько же драгоценного для них времени. Кроме того, Британское Библейское общество, щедро финансировавшее исследования для объемного комментария, также выразило желание и надежду увидеть труд, более ориентированный на церковную повседневную жизнь. Со своей стороны издательство Эрдманз также поддержало эту идею, при условии, что краткий комментарий не станет просто повторением предыдущего. Я согласился с этими пожеланиями.

При написании этого комментария я редко открывал свой комментарий 2000 года или чей-либо еще. Время, проведенное за изучением Первого послания к Коринфянам, позволило мне просто «размышлять» по ходу написания. Излишне говорить, что этот труд строится на основе моих многолетних исследований, однако в данном случае я лишь задавался вопросом: (1) что означает текст, и (2) как он относится к пастырским и повседневным вызовам, с которыми сегодня сталкиваются христиане. Некоторые читатели вспомнят, что множество других вопросов уже рассматривалось в объемном комментарии.

Мне легко было писать разделы, относящиеся к толкованию и разъяснению, напечатанные обычным шрифтом, хотя и пришлось трижды пересматривать и упрощать их лексику. Сложнее было писать пятьдесят два раздела, следующие за текстом Писания и экзегетическими разъяснениями, которые называются «Возможные дальнейшие размышления»[1] и напечатаны уменьшенным шрифтом.

Слово «возможные» указывает на мою нерешительность в столь сложной задаче, особенно учитывая то, что «практические» комментарии либо банальны, либо легко отступают от основной мысли отрывка. Моя первая попытка была слишком «благочестивой» и похожей на проповедь, граничащую с нравоучением. Но ведь евангелие – это преображающая благая весть, а не список предписаний «как хорошо себя вести». Во втором черновом варианте я постарался сформулировать вопросы. Однако всем известно, какие здесь подстерегают опасности. Вопросы получаются либо с подсказками («ищи ответ в седьмом стихе»), либо же они насколько туманны, что читателю остается только гадать, чего от него хотят.

После долгих мучений и полных мусорных корзин, я принялся за третий вариант рукописи. Я попытался объединить размышления и вопросы, чтобы избежать указанных выше крайностей. Слово «возможные» означает: «Кто я такой, чтобы об этом говорить?» Однако я горячо молюсь, чтобы раздел «Размышления» оказал практическое и формирующие воздействие на жизнь и мышление современного человека, в основе которых действительно лежит тщательное толкование текста. Надеюсь также, что для некоторых служителей они облегчат подготовку проповеди в их загруженном графике. Первые главы прошли «тест-драйв» в моей приходской церкви в Ноттингеме в группе по изучению Библии, которую проводили другие служители.

Введение в этой книге избирательно. Его цель состоит в том, чтобы показать, как послание в целом следует понимать. Вместе со Шлейермахером я скорблю, что слишком часто «Введения» скучны и академичны, тогда как они должны зажечь человека представлением о том, как читать текст. Надеюсь, что те, кто ищут практическую помощь не станут игнорировать «Введение». Оно предназначено для того, чтобы перенести читателя в мир Коринфа и Павла и объяснить, почему эта церковь и этот апостол думают, чувствуют, действуют и пишут так, как они это делают. Поэтому во введении я поместил карту географического положения Коринфа и семь фотографий останков этого древнего города.

Нужно сказать и об английском переводе греческого текста, которым я здесь пользуюсь.[2] Многие рецензенты моего пространного комментария хорошо отзывались о моем английском переводе – авторском и полностью оригинальном. В своем кратком комментарии я воспроизвел этот перевод, за исключением незначительных изменений в тех случаях, когда моя предыдущая попытка быть строгим и точным делала английскую фразу слишком громоздкой или неуклюжей. Принимая во внимание более широкий круг читателей, я изредка подправлял перевод. Лишь в одном случае эта правка существенно повлияла на значение. Уже после окончания моего объемного комментария, Брюс Уинтер опубликовал свое убедительное толкование на 1 Кор. 12, 3, которое во многом повлияло на представленный здесь перевод. Иногда я обращаю внимание читателя на небольшие различия в словоупотреблении.

Возможно, кому-то «Библиография» покажется слишком обширной. Однако цитировал я только тех авторов, чьи труды настолько повлияли на мое понимание отрывка, что было бы нечестным не признать их влияние. В самом комментарии я использовал только краткие, сокращенные названия книг со ссылками на страницы. Полные данные публикации можно найти в «Библиографии». Я включил в библиографию лишь те книги или статьи, к которым явно обращаюсь в тексте. Однако, если какое-то крупное исследование было опущено, это не потому, что я его не ценю, а потому, что я хотел свести ссылки на научную литературу к минимуму. Если книга или статья была опубликована ранее 2000 года, почти наверняка она есть в моем объемном комментарии.

Этот комментарий – всего лишь одна шестая предыдущего, но поскольку я добавил раздел «Возможные дальнейшие размышления», толкования стали значительно короче, и, скажу еще раз, отличаются от предыдущей книги. Вопросы и насущные проблемы, которые я учитывал при написании текста, не те же, что были при написании объемного комментария.

В заключении хочу поблагодарить свою жену и помощницу Розмари, которая давно хотела, чтобы я написал более краткий и практический комментарий, даже если бы он основывался на предыдущем исследовании для пространного комментария. Она приложила немало усилий, чтобы разобрать мой почерк и напечатать текст. Это моя девятая книга и девятый раз мне пришлось провести определенное время вдали от семьи, заплатить эту неизбежную цену. Я благодарен своей семье (в которой трое детей и пока еще пять внуков) за понимание. Госпожа Шейла Риз также любезно и легко посвятила свое время на проверку ссылок и корректуру. Я глубоко благодарен всем, кто поощрял меня в этом труде, и молюсь, чтобы он помог всем изучающим это прекрасное послание обрести ясное понимание на их пути.

Введение

  1. I. Особенности Коринфа и его культурной среды, помогающие лучше понять послание
А. Коринф как процветающий, многолюдный, международный центр производства и торговли

Коринф расположен в Греции на узком перешейке между двумя заливами и портами, выходящими в каждый из них. С восточной стороны через кенхрейский порт открывался путь к римской провинции Малой Азии и Эфесу. С западной стороны через лехейский порт можно было попасть в Италию и Рим. В наиболее узком месте перешейка расстояние между двумя побережьями едва достигало девяти километров. Это позволило Коринфу стать одним из основных центров международной торговли между Востоком и Западом.

Столь благоприятное расположение для торговли между Востоком и Западом дополнялось не менее благоприятным расположением Коринфа как места соединения северной и южной Греции. На севере от города лежала провинция Ахаия, а еще дальше на север – Македония, где находились города Филиппы и Фессалоники. На юге располагался Пелопоннесский полуостров, на юго-востоке – Мыс Малея. Коринф располагался на пересечении дорог, ведущих на север и юг, на запад и восток, что делало его удобным для ведения бизнеса и торговли. Во времена Павла это был шумный, многолюдный, международный деловой центр. По сравнению с ним, Афины выглядели сонным университетским городом, погруженным в воспоминания о своем былом величии.

Торговцы, перевозившие свой товар из Азии на запад, предпочитали пользоваться коринфскими портами, а не огибать на кораблях Мыс Малея, где ветры и течение вдоль южных берегов Греции были очень опасными, особенно в зимний период. Когда груза было немного, матросы или торговцы могли даже перевозить корабль на специальных валах по мощеной дороге (diolkos), соединявшей два порта. Иногда они разгружали корабль в одном порту и снова загружали в другом. Так или иначе, за провоз товара они платили пошлину, пополнявшую казну Коринфа и карманы его правящей элиты.

Б. Важные статьи коринфского дохода: путешественники, бизнес и производство

Одной из главных причин, по которой в Коринф стекались путешественники, были известные Истмийские игры, проводившиеся каждые два года. Уступая по популярности лишь Олимпийским играм, они были одними из трех великих спортивных состязаний в Греции. Туда стекались участники состязаний, простые зрители и другие гости из многочисленных уголков Римской империи. Найденные археологами монеты свидетельствуют о широком спектре регионов, представители которых приходили на игры.

Когда Павел прибыл в Коринф, он, вероятно, застал разнообразные декорации и постаменты, оставшиеся со времени проведения игр в 49 г. н.э., и наверняка свое служение там он проводил в самом их разгаре в 51 г. н.э. К середине первого века программа игр расширилась и включала в себя множество состязательных и театральных представлений. Гонки на колесницах, соревнования единоборцев, состязания в игре на трубе, флейте и лире, поэтические чтения и другие мероприятия в Коринфе или Истмии неожиданно дополнились спортивными соревнованиями для женщин и так называемым apobatikon, во время которого всадник перепрыгивал с одной лошади на другую. Играми управляли коринфские власти, получавшие от этого огромный доход.

Кроме участников соревнований и зрителей, это место, становившееся кладезем возможностей для новых деловых контактов, коммерческих предприятий, возможностей трудоустройства и быстрых сделок напрямую, посещали деловые люди, торговцы и лица с предпринимательским навыкам или надеждами на столь богатую многонациональную среду потенциальных потребителей. Такие люди тратили деньги на аренду помещений, покупку необходимых или экзотических товаров, нанимали грузчиков, привратников, секретарей, бухгалтеров, провожатых, телохранителей, кузнецов, плотников, поваров, горничных, а также разного рода рабов. Им требовались услуги управляющих, мастеров и людей, способных отремонтировать повозки, палатки, корабли или колесницы.

Павел провел много долгих и жарких часов в мастерской, вероятно, вблизи лехейской дороги или севернее, на залитом солнцем склоне Агоры, т. е. Форума. Археологи обнаружили магазины или мастерские, размером четыре на два с половиной метра, иногда со спальными местами, которые вполне могли использовать как рабочее помещение Акила и Прискилла (ср. Деян. 18, 3).

В. Коринф как римская колония и новое поселение

Географическое положение Коринфа как международного центра торговли, вместе с его привлекательностью для бизнеса и экономического процветания, уже дает основания считать его самостоятельной, конкурентной предпринимательской средой, характеризуемой стремлением к успеху и тем, что мы теперь называем потребительским складом ума. Я приведу еще две причины, почему стоит так думать.

Во-первых, Коринф был заново заселен в 44 г. до н.э. как римская колония. История Коринфа своими корнями уходит в далекое прошлое, когда он был греческим городом-государством. Однако во II в. до н.э. он был вовлечен в политическое противостояние, связанное со Спартой и Римом. В 146 г. до н. э. римская армия захватила и разграбила город, после чего он оставался лежать в руинах около двухсот лет. Однако столь выгодным местоположением для защиты, торговли и экономического влияния не могли пренебрегать вечно. В 44 г. до н. э., незадолго до своей смерти, Юлий Цезарь заново отстроил Коринф в качестве римской колонии для ветеранов своей армии.

Основным населением нового Коринфа первоначально были римские солдаты, вольноотпущенники и рабы. Однако вскоре здесь появились коммерсанты и торговцы из разных частей Римской Республики. Управление и законы нового города полностью строились по римскому образцу. Подчинение Риму было абсолютным, благодаря чему ветераны-поселенцы и законопослушные римские граждане сделали Коринф безопасным стратегическим форпостом для возможных дальнейших компаний против Парфии, Дакии и последующей восточной экспансии. Город получил название в честь Юлия Цезаря: Colonia Laus Julia Corinthiensis,[3] или кратко – Коринф. Массивный, прилегающий к городу Акрокоринф, протяженностью пятьсот семьдесят метров, служил надежной цитаделью во время раннего греческого периода и мог обеспечивать защиту в случае необходимости и во времена Павла.

Хорошо организованная колония привлекала большое число иммигрантов, которые приезжали в надежде сделать состояние. Для этого было все необходимое: международный центр под надежным римским управлением, морскими путями в Рим, Эфес и на восток; изобилие природных ресурсов для производства и активная деловая среда, где быстрый успех (а иногда неудача), казалось, неизбежен. Конкуренция, покровительство, потребительство и многообразные грани и уровни успеха были частью атмосферы, в которой жили граждане Коринфа.

Г. Коринф как центр производства, патронажа, и бизнеса

Вдобавок ко всему этому, Коринф не имел недостатка в природных ресурсах для производства товаров. Прежде всего это касалось практически неограниченной подачи воды из Пиренского источника, которая не только обеспечивала внутренние потребности большого, оживленного, расширяющегося города, но была также необходимым компонентом для изготовления кирпича, керамики, черепицы, терракотовых украшений и кухонной утвари. Были доступны и другие необходимые компоненты: крупное месторождение известковой и простой глины; добывался легкий песчаник для масштабного строительства и твердый известняк для прочного покрытия улиц и дорог.

Еще раньше, в греческий период Коринф называли «богатым Коринфом». Теперь же во время римского периода в I веке город расширялся и дышал экономическим благополучием и развитием бизнеса. Женщины-предприниматели, наподобие Хлои (как мы предполагаем), посылали своих деловых представителей в Коринф для заключения сделок от их имени (1 Кор. 1, 11).[4] Акила и Прискилла посчитали Коринф подходящим местом для занятия выделкой кожи или изготовления палаток, когда Клавдий изгнал евреев из Рима в 49 н. э. Возможно, они прибыли сюда уже как христиане, незадолго до появления Павла, и организовали магазин-мастерскую либо на северном склоне Форума, либо же в ряду магазинов и рынков вдоль лехейской дороги.

С учетом этого естественно, что коринфская культура того времени выражала определенную степень самодовольства наряду со стремлением к соперничеству и следованию за лидерами. Когда Павел принес евангелие в Коринф, неудивительно, что он «был … в страхе и в великом трепете» (1 Кор. 2, 3). Ведь евангелие об униженном, распятом Христе выглядело оскорблением[5] для людей, ценящих успех и любящих победителей. Павел же отказался предстать перед коринфянами как учитель или профессиональный ритор, вместо этого он стал работником в мастерской по изготовлению изделий из кожи. Он «пришел… не в превосходстве слова или мудрости», хотя потребительское умонастроение его слушателей желало именно этого. Единственное, что он предлагал «на продажу», так это не пользующееся спросом слово о «распятом Христе» (1 Кор. 2, 2). Потому не стоит удивляться его словам, что «слово о кресте для погибающих юродство есть», даже несмотря на то, что оно «для нас, спасаемых, – сила Божия» (1 Кор. 1, 18).

  1. Основные настроения в коринфской церкви формировались под воздействием социальной, политической и экономической среды Коринфа

Из содержания послания видно, что коринфские верующие не расстались в своей христианской жизни с различными культурными особенностями, которые характеризовали их до обращения в христианство. Так бывает практически всегда там, где мы встречаем многообразие культурных влияний. Когда Павел благодарил Бога за дар «слова» среди коринфян, и это «слово» не всегда могло быть «премудростью слова» и содержать «всякое познание» (1 Кор. 1, 5), среди прочего он наверняка подразумевал их способность путешествовать по городам империи с евангельской вестью и проповедовать эту весть в доступной и убедительной форме. Однако у этой способности были и другие стороны. Так, особо стоит упомянуть проблемы и разрушительные тенденции, возникающие из-за а) духа соперничества, самомнения и самовозвышения; б) представлений о самодостаточности, самолюбования и независимости, а также приверженности своеволию; в) склонности уделять особое внимание дарам «знания», «мудрости» и «свободы» в ущерб таким повседневным дарам, как любовь и уважение к другим.

А. Соперничество, самомнение и самовозвышение

(1) Характерными чертами людей в Коринфе были бесцеремонность, амбициозность и соперничество. Стремление одержать верх проявлялось повсюду: в Истмийских играх, в бизнесе и торговле, социальном статусе и финансовом влиянии. Предприниматели не всегда следовали обычаями и «правилам»; они «позволяли» себе срезать углы и находить лазейки, когда это могло привести к быстрому успеху. Они использовали связи, не в последнюю очередь в Коринфе через римскую систему патронажа, где правильный выбор покровителя мог обеспечить быстрое продвижение при поддержке покровителя, а не благодаря личным заслугам. Стремление «обставить» других, всегда стояло на повестке дня.

Хотя Павел благодарит Бога за данный коринфянам дар слова и «знания» (1 Кор. 1, 4-7), другое их культурное наследие не заслуживало большого внимания в контексте христианской веры: «Ибо если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы? и не по человеческому ли обычаю поступаете?» (1 Кор. 3, 3). Павлу пришлось умолять, чтобы «не было между вами разделений» (1 Кор. 1, 10). Он призывает: «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. … [Господь] “уловляет мудрых в лукавстве их“» (1 Кор. 3, 18.19). «Никто не хвались человеками» (1 Кор. 3, 21). «Мы все имеем знание; но знание надмевает, а любовь назидает» (1 Кор. 8, 1).

Сравнение себя с другими и дух соперничества скоро ведет к тому, чтобы «уничижать» других и хвалиться или кичиться собственными достижениями. «Не может глаз сказать руке: “Ты мне не надобна”; или также голова ногам: “Вы мне не нужны”. Напротив, члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее» (1 Кор. 12, 21.22). «Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится» (1 Кор. 13, 4).

(2) Поскольку в Коринфе популярностью пользовались «успешные» религии, религии победителей, проповедь об униженном и распятом Христе считалась откровенно «позорной», постыдной и «глупой»; ее даже считали одновременно «безумием» и «соблазном» (1 Кор. 1, 18.24). Проповедь о кресте неизбежно вела к ниспровержению и переоценке ценностей, доминировавших в коринфской культуре. «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и … упразднить значащее» (1 Кор. 1, 27-29). «Мы безумны Христа ради, а вы мудры … мы немощны, а вы крепки … мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый» (1 Кор. 4, 10-13). Такой подход и система ценностей полностью расходились с культурными ожиданиями того, что соперничество, инициативность и сообразительность оставляли «немощных» за бортом.

(3) Культура Коринфа с его стремящимся «к вершинам» населением характеризовалась самовозвышением. Бен Уизерингтон хорошо это показал: «Во времена Павла многие люди в Коринфе уже страдали синдромом “из грязи в князи”. …Самоунижение [Павла], принятие им «роли слуги», противоречили ожиданиям “города, где главной заботой считалось карабкаться вверх по социальной лестнице”» (Conflict and Community, pp. 20-21). (Полная библиография всех книг, процитированных в этом труде, содержится в разделе Библиография в конце книги.)

Два следующих фактора – тип риторики в Коринфе и археология – поддерживают это утверждение. Ораторы в те времена играли ту роль, которая сегодня отводится масс-медиа. Достижения благодетелей или известных лиц они зачастую превозносили с большей заботой о том, какой это произведет эффект, чем о том, насколько это правда. Археологические находки также свидетельствуют об этой страсти к признанию и общественной похвале. Вероятно, наиболее известным примером этому являются две надписи, связанные с именем Гнея Баббия Филиния (Gnaeus Babbius Philinus), найденные на территории Форума. Одна из них, некогда украшавшая вершину колонны ныне разрушенного строения, гласит: «Гней Баббий Филиний, эдил и понтифик, воздвиг этот памятник за свой счет и одобрил его строительство как официальный дуовир». Баббий столь страстно желал обеспечить себе признание в настоящем и будущем, что занял пост начальника, задачей которого было отслеживать и одобрять благодеяния городу, и заплатил за два объявления о своем благодеянии для потомков.

Б. Самодостаточность, самолюбование и независимость

Как мы уже отмечали, в Коринфе было все необходимое: Пиренский источник обеспечивал практически неисчерпаемый запас воды; Акрокоринф был крепостью для защиты, в случае необходимости; активно и постоянно развивалась торговля между востоком и западом, севером и югом; процветало производство и экспорт; Истмийские игры привлекали больше посетителей, чем сразу можно было обслужить; окрестности изобиловали природными ресурсами глины, мергеля и известняка; в городе можно было найти самую разнообразную работу; рынок изобиловал товарами местного производства; город был центром риторики для всей провинции; он привлекал людей из разных уголков Восточной империи, которым было на что здесь посмотреть, и чем полюбоваться.

Неудивительно, что становясь христианами, многие местные жители продолжали оставаться воплощением коринфской самодостаточности и гордости. Они ожидали и желали найти некую «Коринфскую» духовность, которую современным языком можно было бы описать как контекстуально ориентированную на Коринф. Павел говорил о «мудрости», «знании», «Духе», «духовном», «свободном» и «спасенном». Похоже, что все эти термины были пересмотрены местными верующими для соответствия коринфскому пониманию и контексту. Поэтому в некоторых частях послания Павел возвращает им значение, которое они имели в первоначальном апостольском благовестии.

Он пишет: «Мудрость… мы проповедуем…, но мудрость не века сего» (1 Кор. 2, 6). «[Мы] проповедуем премудрость Божию», которая «слишком глубока для обычного человеческого понимания»[6] (1 Кор. 2, 7). «Мы все имеем знание» (1 Кор. 8, 1), но «кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает» (1 Кор. 8, 2). Святой Дух дается не для самовозвышения, как могли думать те, кто выдавал себя за «духовных». Это «Дух от Бога», который наделяет «умом Христовым» (1 Кор. 2, 12.16). «Я не мог говорить с вами, братия, как с людьми Духа[7] … потому что вы еще не духовные[8]» (1 Кор. 3, 1.3). «Вы говорите: “Мне все позволено!” Но не все мне на пользу!»[9] (1 Кор. 6, 12; ср. 10:23). Христиане описываются как «спасаемые» (настоящее время, 1 Кор. 1, 18).

Стремление коринфских верующих к «независимости» на деле приводило к пренебрежению тем, что христианский характер доступен всем людям. Уже с первых слов послания Павел напоминает, что они – «призванные святые, со всеми призывающими имя Господа нашего Иисуса Христа, во всяком месте, у них и у нас» (1 Кор. 1, 2). Неслучайно он трижды подчеркивает эту идею в одном стихе: «со всеми призывающими имя… во всяком месте, у них и у нас». Это прелюдия к теме, которая будет раскрываться по ходу послания.

Наиболее жесткую встряску коринфским представлениям о самодостаточности Павел устраивает в 1 Кор. 4, 7-8: «Ибо кто отличает тебя? Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил [т.е. как дар от другого лица], что хвалишься, как будто не получил?» Павел цитирует горделивые высказывания коринфян, сопровождая их горькой иронией: «”Мы разбогатели! … Мы царствуем как цари!”[10] О, если бы вы и в самом деле царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!» (1 Кор. 4, 8). Однако апостолы продолжают свой бой на гладиаторской арене, уставшие и израненные, тогда как коринфские христиане восторженно аплодируют им со зрительских мест (1 Кор. 4, 9-12). Апостолы стали «как сор для мира» (1 Кор. 4, 13). Далее Павлова ирония усиливается: «Мы безумны …а вы мудры… мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии» (1 Кор. 4, 10). Однако он не собирается их стыдить за это; он лишь вразумляет (1 Кор. 4, 14). Только «слово о кресте» и незаслуженной Божьей милости может быть основанием для их христианской жизни и характера (1 Кор. 1, 18-25).

В. Дополнительное замечание о терминах «мудрость», «знание» и «свобода»

Мы уже говорили, что Павел возвращает первоначальный смысл в искаженные коринфянами понятия «мудрости» и «знания». Павел положительно описывает мудрость Божью, а не этого мира. Конечно, знание и мудрость в том смысле, чтобы знать нужных людей, знать рынок и правильную стратегию успеха – необходимые качества для успеха в суетливом и жестком мире торговли, бизнеса, производства, поиска занятости и даже желания рабов улучшить свое положение (ср. 1 Кор. 7, 21). Павел не умаляет мудрость как таковую, однако мудрость – это нечто большее, чем просто сообразительность, особенно если эта сообразительность используется для личной выгоды.

Взаимосвязь между знанием, свободой и моральным поведением раскрывается в шестой главе, тогда как контраст между знанием и свободой, с одной стороны, и любовью, и уважением к другим, с другой, рассматривается в 1 Кор. 8, 1 – 11, 1. Коринфские верующие, которые, вероятно, считали себя «сильными» (в знании и/или в плане социального и экономического влияния) были уверены, что знание облагораживало участие в общественных празднествах и пирах на территории языческих храмов. Они настаивали на этом независимо от того, была ли еда связана с жертвоприношениями идолу. Знание убеждало их в том, что «идол в мире ничто», поскольку «нет Бога кроме Единого» (1 Кор. 8, 4). На этом основании христиане могли поддерживать свои деловые и социальные контакты. Однако, по мнению Павла, здесь возникает проблема: «Но не у всех такое знание: некоторые и доныне с совестью, признающею идолов, едят идоложертвенное как жертвы идольские» (1 Кор. 8, 7).

Павел пытается держаться взвешенного, но твердого курса: он исключает участие в жертвоприношениях идолам, но допускает некоторую степень свободы в определенных ситуациях, основываясь на знании. Христиане могут общаться с язычниками до тех пор, пока для этого не потребуется пойти на компромисс. Однако в отношениях с другими верующими они должны руководствоваться любовью. «Ты, “имеющий знание”» (1 Кор. 8, 10) не должен погубить «немощного брата, за которого умер Христос» (1 Кор. 8, 11). Сделать это означало бы «согрешить против Христа» (1 Кор. 8, 12). Такой настрой определяет и сдерживает «”право выбора”»[11] (1 Кор. 8, 9). Также и популярное в Коринфе высказывание – «все мне позволительно» (1 Кор. 6, 12а) – ограничивалось словами «не все полезно» (1 Кор. 6, 12).

Тема любви больше и красочнее раскрыта в одиннадцатой и четырнадцатой главах. «Знание» не просто возносит и питает эго своего обладателя (1 Кор. 8, 1); оно еще ведет к разделению христианской общины на «имеющих знание», «зрелых», «сильных» и «убежденных» в своей вере с одной стороны, и невежественных, незрелых, «немощных» и неуверенных в своих верованиях и христианской принадлежности с другой. Павел же, напротив, настаивает, что любовь должна проявляться в созидании «других»[12] (1 Кор. 8, 1). Это означает уважать других даже в том, в чем они отличаются от нас. Поэтому в 1 Кор. 11, 2-16 Павел подчеркивает взаимодополнение, взаимосвязь и зависимость друг от друга в отношениях между мужчинами и женщинами, в противовес культивированию различий или однородности; в 1 Кор. 11, 17-34 он защищает малоимущих верующих в контексте Вечери Господней; в 1 Кор. 12, 1-14 подчеркивается двойная ось единства и многообразия в церкви, но с важными «семейными правилами»: обуздать и привести в порядок выставление напоказ «даров» теми, кто считал себя «духовным» и заставлял других чувствовать себя неполноценными.

Богословский центр этого послания занимает глава о любви (1 Кор. 13, 1-13). Практически все качества, приписываемые любви, находят отголосок в проявлениях (или отсутствии этих проявлений) характера коринфских христиан. «Любовь … милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего» (1 Кор. 13, 4б-5а). Любовь руководит учтивостью или хорошими манерами, предписанными в четырнадцатой главе, побуждая не затягивать свою речь, когда другой чувствует Божий призыв обратиться к собранию; или когда кто-то произносил невнятные высказывания в собрании, не умея выразить то, что им движет, отчего остальные не могли понять его весть и совместно прославить Бога (1 Кор. 14, 1-33a).

III. Другие «коринфские» особенности, актуальные и в наши дни: риторика одобрения от слушателей и отголоски потребительского мышления и постмодернизма

А. Классическая риторика и риторика ублажения слушателей: различие Коринфа и Рима

Практически всепоглощающая забота коринфян о положении в обществе, признании и самовозвышении шла рука об руку со склонностью к определенному типу риторики. Здесь важно указать на различие двух типов риторики. Классическая традиция риторики восходит к Аристотелю и преподавалась римским оратором Цицероном (106-43 до н.э.), а позднее – Квинтилианом (40-95 н.э.). В своей основе эта риторика была не просто искусством убеждения, но и средством для эффективной передачи истины. В противоположность этому в некоторых столицах провинций, особенно в Коринфе, распространялся тип риторики, главной целью которой была «победа», а не истина.

Брюс Уинтер и другие показали влияние софистов эпохи «Второй софистики» на Коринф времен Павла (Winter, Philo and Paul, esp. pp. 1-15 and 126-202). Целью софистов было «вызвать восхищение»; задачей классической римской риторики было представить истину ясно и убедительно. Софисты стремились к тому, чтобы победить в состязаниях; школы же Цицерона и Квинтилиана, а также Сенеки Старшего (ок. 55 до н.э. – 40 н.э.) служили образованию, обществу и истине.

Квинтилиана серьезно беспокоили те малообразованные ораторы, которые разделяли истинность и ораторское воздействие. Некоторые «постоянно и по любому случаю вскрикивают и свои вопли сопровождают “поднятием руки” (говоря их словами), мечутся туда и сюда, задыхаясь и размахивая руками … со всей неистовостью безумных людей» (Quintilian, Institutio Oratoria 2.11.9-11). Вряд ли можно найти что-то более далекое от слов Павла: «Мы не себя проповедуем» (2 Кор. 4, 5), поскольку эти ораторы устраивали целые представления, чтобы вызвать восхищение у своих слушателей. Когда Павел отверг идею проповеди «с высоты своей мудрости и речами высокопарными»[13] (1 Кор. 2, 2), он отказался быть похожим на ораторов-софистов, чего от него так ждали коринфские христиане. Их смущал работник кожевенной мастерской или ремесленник, поскольку они желали видеть «настоящего профессионала», который и внешне соответствовал бы своему статусу.

Квинтилиан оплакивает ораторов, которые опустились до уровня «простого представления», подобно известным актерам или тем, кто отправляет публичное богослужение. Они ведут себя как участники спортивных состязаний или певцы; их ораторские жесты и позы «встречают бурей… рукоплесканий… возгласами непристойного воодушевления. …Наградой для них становится суета и пустое самодовольство. … [Их] пьянит неистовое воодушевление собственных учеников» и истина приносится в жертву тому, что хотят слышать люди (Quintilian, Oratoria 2.2.9-12). Квинтилиан не одинок в таких сетованиях. Сенека жаловался, что слишком часто целью становится «завоевать одобрение себе, а не судебному разбирательству» (Seneca, Declamationes Controversiae 9.1).

Б. Риторика, формирование общественного восприятия и дух «постмодернизма»: различия Коринфа и Павла

Среди других можно выделить двух авторов, которые в своих точных и убедительных исследованиях показывают отзвук прагматичной, подстроенной под слушателей софистической риторики в современных постмодернистских настроениях и ценностях. Представители классической риторики продолжали заботиться об истинности сказанного, что также характеризует лучшие черты модернизма, независимо от того, насколько чрезмерным и ошибочным был его упор на «научный» метод. Софистическая же риторика в основном связана с мнением и одобрением властных и влиятельных сообществ, занимая радикальную «антифундаменталистскую» (не просто «не фундаменталистскую») позицию, «конструкции» текстов и истины «только в рамках социолингвистических сообществ» (Pogoloff, Logos and Sophia, p. 27). Такой подход к познанию становится «радикальным по своей природе, поскольку в этом случае аксиомы рационального мышления не доказываются рационально, а становятся результатом убеждения» (p. 29). Когда истина поглощается убедительностью речи, оценку которой выносят слушатели или потребители, отрицается и другое «мировоззрение», стоящее «в оппозиции к модернистской эпистемологии» (pp. 27 and 30).

Само слово «признание», столь высоко ценимое в Коринфе, подтверждает эту точку зрения. Признание приходит от слушателей или «потребителей», независимо от того, насколько оно заслуженно и соответствует ли истине. Популярность звезд экрана или спортивных знаменитостей слагается и составляется из общественных опросов и маркетинговых данных о продажах. Ценность определяется рынком потребителей. Однако потребительский рынок не «свободен» или независим в своих оценках. Он управлялся и формировался благодаря риторам-софистам в древнем Коринфе и «раскрутке» в СМИ постмодернистского мира. Действительно ли подростки выбирают, какой элемент дизайнерской одежды является хорошим тоном среди их сверстников и тем, «что им нужно» или «что лучше»? Риторы-софисты были похожи на средства массовой информации сегодня: они не описывали, они способствовали. Их не интересовала истина; они разрабатывали привлекательные и убедительные стратегии презентации. (Более подробно см. Thiselton, Thiselton on Hermeneutics, essays 30-36.)

Помимо точного и убедительного исследования Поголоффа (Pogoloff), схожий анализ был предложен Джоном Д. Мурсом (Moores, Wrestling with Rationality in Paul, pp. 5-32 and 132-60). Павел, по его словам, ссылается на Писание, здравый смысл и распространенную в церкви апостольскую традицию как на основу для утверждения истины. Если он использует классическую риторику, то ее средства используются строго в этих рамках. Он никогда не предлагает слушателям «оценить евангельскую весть на степень вероятности»; это означало бы, что именно слушатели определяют? что считать «евангелием» (pp. 21-23). Более того, Павел оставался предельно внимательным к «кодовой коммуникации» своих слушателей (т.е. изменениям языкового кода, когда знакомой лексике придают новые значения).

Павел развивает свою мысль на основе общих для Писания, разума и апостольской общины положений, то есть enthymemes или общепринятых убеждений, изложенных в предпосылках. По мнению Мурса, «[Павел] не считает … что суть его вести … в каком-либо смысле определяется тем, что она означает для получателей послания. Для него скорее их суть, а не суть вести определяется их откликом на нее. Подвергать его критериям современной теории читательского отклика означало бы перевернуть его мысль по этому вопросу с ног на голову» (pp. 133-34). После прочтения первых двух глав Первого послания к Коринфянам не возникает сомнений в том, что для Павла евангелие креста было «основанием и критерием», по которому можно было оценивать чью-то апостольскую и христианскую принадлежность (Schrage, Der erste Brief, vol. 1, p. 165). Христиане не были сами для себя критерием того, что считать евангельской вестью. Однако это шло в разрез с софистической риторикой в Коринфе.

Мурс показывает насколько Павел прав говоря, что свой вариант проповеди о кресте, предложенный слушателями и читателями, «опустошит» ее содержание и силу (1 Кор. 2, 4.5). Ведь если слова переосмыслены посредством «кодовой коммуникации» (использования тех же слов в другом значении), то сама коммуникация перестанет быть таковой и просто превратится в «функционирование» или операцию, в которой слова следуют друг за другом, возвращаясь к своему владельцу. Подобно Витгенштейну и Павлу, он настаивает на том, что экстралингвистическая ссылка должна корениться в человеческом поведении и образе жизни. Именно это делает Павел, когда раскрывает смысл «ума Христова» (1 Кор. 2, 16) рассказом об апостольском труде (1 Кор. 3, 5 – 4, 21). Мурс связывает это, опять же справедливо, с необходимостью внятной речи, к которой Павел призывал в 1 Кор. 14, 6-32. «И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?» (1 Кор. 14, 8).

Многие читатели современности узнали бы в этих положениях набросок менее желательных особенностей постмодернизма – потребительски-ориентированного плюрализма. Нельзя просто взять и переопределить истину как то, что нравится «нашему» сообществу. Два наиболее влиятельных американских постмодернистских писателя сегодня – это Стэнли Фиш и Ричард Рорти. С точки зрения постмодернистского неопрагматизма, Фиш поддерживает позицию «человека риторического» в противовес «человеку серьезному». «Риторический человек научен не постигать реальность, а манипулировать ею. Реальность для него – это то, что считается реальность, что полезно» (Fish, “Rhetoric,” in Doing What Comes Naturally, p. 483; также цитируется Ричард Лэнем [Lanham]). Некоторые могут расценить это как единственную жизнеспособную альтернативу теистическому мировоззрению, однако у нее больше общего с Коринфом, чем с Павлом.

То же можно сказать и о высказывании Рорти, что не нужно «правильно постигать реальность», потому что «не существует какого-то определенного развития реальности» (Truth and Progress, p. 25). Истина – всего лишь то, что можно «оправдать» как полезное для того или иного «местного» сообщества (p. 21). Рорти разделяет мнение коринфян первого века о том, что по сути «местное» сообщество устанавливает критерии для определения истины, поскольку не существует универсальных критериев. Павел же напротив воспринимает крест как «основу и критерий» для определения человека как христианина, и это касается «мужчины и женщины, раба и свободного, иудея и язычника» (Гал. 3, 28; более подробно см. в Thiselton, Interpreting God and the Postmodern Self ).

В. Использует ли Павел риторику? Какого типа эта риторика?

Павел недвусмысленно отказывается от софистической, ласкающей слух аудитории риторики, что очевидно из 1 Кор. 2, 1-5. Тем не менее, он опирается на те стандартные формы и средства классической риторики, которые помогают раскрыть его идею и убедительно сформулировать истину. Один из примеров тому мы находим в главе о воскресении. Как мы считаем в своем комментарии ниже (на 1 Кор. 15, 1-58), изложение дела (то, что называется narratio,[14] 1 Кор. 15, 1-11) начинается с исповедания общей апостольской традиции. Описание Павлом последствий неверия в воскресение представляет собой первое риторическое refutatio[15] (1 Кор. 15, 12-19), с использованием совещательной риторики. Это средство использовалось для описания преимуществ или недостатков принятия определенных убеждений или совершения определенных поступков (ср. Mitchell, Paul and Rhetoric, and Eriksson, Traditions as Rhetorical Proofs). В следующем разделе представлены положительные заявления и рассуждения о воскресении Христа как основе для будущего воскресения верующих, что составляет риторическое confirmatio[16] (1 Кор. 15, 20-34). Дальнейшие рассуждения продолжаются в том же духе.

Павел свободно использует юмор, подшучивая также и над собой, чтобы уколоть раздувшуюся помпезность некоторых своих читателей. Уильнер и Маккэнт (Wuellner and McCant) убедительно показали, что в большей части 1 Кор. 4, 1-21 и 1 Кор. 9, 1-23 используется не только ирония (напр.: «…вы стали царствовать без нас. О, если бы вы и в самом деле царствовали…!», 1 Кор. 4, 8), но и пародия и самопородия. Самопородия – это «подшучивание», когда кто-то тонко и незначительно изменяет то, что в противном случае было бы серьезной самозащитой. «Пародист использует различные юмористические жанры, включая сатиру, пародию, иронию и сарказм», не в последнюю очередь для того, чтобы уколоть помпезность «надменных людей» (McCant, “Paul’s Parodic Apologia,” in Rhetoric, p. 179). Павел делает вид, что говорит свысока, но в действительности его не заботит насколько высоко его ставят коринфские христиане. Таким образом он парадирует претенциозную риторическую защиту, веселя тех, кто способен здесь увидеть юмор.

Ярким примером такого подхода может послужить сказанное во Втором послании к Коринфянам. В 2 Кор. 11, 1 Павел указывает на использование другого жанра, прося своих читателей «потерпеть меня, даже если я немного глуповат!»[17] «В этой затее с хвастовством я буду говорить как дурак»[18] (2 Кор. 11, 17). «Вы же такие мудрые и с удовольствием терпите дураков!»[19] (2 Кор. 11, 19). «А если кто смеет хвалиться чем-либо, то (скажу по неразумию) смею и я» (2 Кор. 11, 21). «Три раза меня били палками, однажды камнями побивали» (2 Кор. 11, 25). «В Дамаске … я в корзине был спущен из окна по стене и избежал…» (2 Кор. 11, 32.33). По замечанию Эдвина Джаджа (Judge), быть «первым через стену» при атаке на город в древнем мире означало подвергаться большому риску, когда на тебя могли вылить раскаленное масло или поразить защитники стены, и считалось достойным похвалы героическим поступком. Павел заявляет, что был «первым через стену», но в другом направлении – чтобы сбежать! Здесь действительно содержится самопародия в «игре» «хвастовства» и самовозвышения (ср. Флп. 3, 7-11, особ ст. 8). Как легко Павел мог бы сыграть с коринфянам в их игру риторического самопрославления!

  1. IV. Другие вступительные замечания, проливающие свет на текст послания

А. Археологические находки, подтверждающие доминирование римской культуры в Коринфе

Местоположение Коринфа и его окрестностей играют особую информативную роль в нашем понимании города, его культуры и жизни в нем, а также Павловых посланий. Первое наблюдение, поражающее современного туриста – это повсеместное преобладание латинских надписей, относящихся к Павлову времени, над единичными надписями на греческом языке. Для того, кто подобно Павлу приезжал в Коринф из Афин, где надписи были сделаны на греческом языке, контраст был разительным. Это подтверждает римский характер Коринфа первого века и необходимость отвергнуть некоторые популярные мифы о Коринфе, которые можно относить только к раннему греческому периоду.

Для исследователей этого послания показательными станут следующие три примера. (1) Во-первых, римская культура проливает свет на понимание 1 Кор. 6, 1-8. Если римское уголовное право осуществлялось с достаточной степенью объективности, то нельзя было того же сказать о гражданском праве. Люди финансово обеспеченные, имеющие могущественных покровителей или влияние в сфере бизнеса и политики, могли что-то предложить судьям и присяжным, чтобы те заняли их сторону. Поэтому негодование Павла по поводу того, что христиане вели в суд других христиан, не было запретом прибегать к закону как таковому. Это был призыв к христианам не использовать свое превосходящее экономическое и социальное положение в делах со своими братьями и, таким образом, несправедливо вынуждать их расстаться с товарами или имуществом.  Некоторые считают, что для подобной интерпретации недостаточно оснований (Hall, Unity, pp. 76-77), однако она хорошо вписывается в культурный контекст.

(2) Второй пример находится в 1 Кор. 11, 17-34. Он относится к приготовлению ужина на вилле, используемой для проведения Вечери Господней, как если бы это был званый ужин, который устроил хозяин дома. Во время раскопок на вилле в дальних предместьях у Анаплоги обнаружили столовую (триклиний) размером около 5,5 × 7,5 метра, где званые гости могли возлежать на ложах, и коридор (атриум), размер которого вместе с бассейном для сбора дождевой воды составлял около 5 × 6 метров (см. рис. 5). Учитывая римские обеденные традиции, вполне вероятно, что «первый класс» привилегированных гостей возлежал в триклинии, где в избытке была хорошая еда и вино, тогда как «челядь» или «другие» стояли в атриуме и либо ели простые блюда, либо вообще голодали. Холл (Hall) и в этом случае сомневается в такой интерпретации (Unity, pp. 64-74), однако он пишет с целью опровергнуть реконструкцию событий Тиссеном (Theissen), тогда как многие допускают подобный сценарий. Римские обеденные традиции могли бы послужить подходящим фоном для объяснения этого отрывка.

(3) Третий пример взят из 1 Кор. 11, 1-16. Элайн Рузель (Rousselle) и Дэйл Мартин (Martin) показали, что в римском обществе появление замужней женщины на публике без головного убора указывало на ее «доступность» для общения и не только. Уважаемая замужняя женщина, верная своему мужу, не стала бы появляться на публике без капюшона или покрывала. Павел заботится об «уважении и респектабельности» во время общественного богослужения. Мы скажем об этом больше, когда будет комментировать отрывок.

Б. Археологическое подтверждение плюрализма, показного благодеяния и самовозвышения

(1) Археологические данные свидетельствуют также о религиозном плюрализме в Коринфе. Храм Аполлона, руины которого до сих пор можно увидеть в Коринфе (см. рис. 6), считался древним даже во времена Павла. Во время раскопок храма Асклепия были обнаружены изготовленные из терракоты части тела, принесенные в благодарность богу медицины за исцеление этих органов. Также обнаружили крытые колоннады и дворы, куда можно было пригласить друзей или партнеров по бизнесу на праздничное или дружеское застолье. Не удивительно, что некоторые из влиятельных и знающих свою меру христиан крайне неохотно пропускали такие мероприятия, сулящие большие возможности для бизнеса или укрепления дружеских связей. Не стоит удивляться и тому, что многие «немощные» христиане брезговали посещением языческого храма, где восседал «идол». В своем пасторском наставлении Павлу пришлось использовать как твердость, так и гибкость (1 Кор. 8, 1 – 11, 1).

(2) Памятник Баббия – одна из наиболее увлекательных археологических находок. О нем говорилось выше. Вероятно, его установили в период правления Тиберия, примерно за двадцать лет до посещения города Павлом. Этот памятник свидетельствует о показном благодеянии и самовозвышении. Возможно, Баббий поднялся из рядов нуворишей и был полон решимости оставить свой след пребывания в городе и память о себе для потомков. Сохранилось не менее двух надписей, в которых сообщается, что он возвел памятник «за свой счет». В одном из них говорится, что он также одобрил это благодеяние как государственный муж. Некоторые считают, что свой путь он мог начать как вольноотпущенник, поскольку есть свидетельства того, что вольноотпущенники могли занимать должность дуовира. (Wiseman, “Corinth and Rome,” p. 498). Таким образом, некоторые коринфяне быстро достигали высокого и влиятельного положения, живя в атмосфере стремления людей к самовозвышению.

(3) Еще один важный памятник находится вне Коринфского музея и за пределами формальных границ города. Это известняковая плита, найденная в Акрокоринфе, на которой залитыми бронзой буквами написано: «Эраст, в честь своего эдилитета установил [это] за свой счет». Время создания этого памятника как правило относят к середине первого века. Вполне возможно, что это именно тот Эраст, о котором упоминается в Рим. 16, 23: «Приветствует вас Эраст, городской казнохранитель».

(4) В каждом городе Римской империи, в том числе и в Коринфе, Павел встречался с «плюрализмом». Исключение составляли, пожалуй, общины со строгой формой иудаизма. Однако сегодня, когда монолитный «модернизм» распался на различные постмодернистские сообщества, некоторые христиане жалуются, что культурное разнообразие и «плюрализм» ставят непреодолимые препятствия для проповеди евангелия. Трудно представить, что подумал бы Павел об этих пораженческих настроениях христиан XXI века относительно «плюрализма», когда и более монолитные традиции средневековья и современности представляют лишь переходный этап в истории Запада, не известной Павлу.

В. Прибытие Павла в Коринф, его служение там и период служения

По замечанию Энгельс (Engels), Коринф был естественным выбором для создания сильной христианской общины, поскольку его многочисленные торговые связи обеспечивали быстрое распространение евангелия. Кроме того, там также была синагога и еврейская община (Roman Corinth, p. 20). Социальный состав молодой христианской общины был достаточно разнообразным, начиная с чиновников и домовладельцев, таких как Эраст и Стефан, и заканчивая людьми низших социальных слоев, таких как рабы, бедняки и вольноотпущенники.

Павел прибыл в Коринф из Афин. Отличие городов было разительным. «Коринф открывал возможности, которых не было в Афинах. …Афины больше не были ни производственным, ни творческим … лишь посредственным университетским городом», в то время как Коринф был «быстрорастущим и процветающим городом» (Murphy-O’Connor, Paul, p. 108). Павлу пришлось преодолеть около восьмидесяти километров пешком. К концу первого дня, он мог достичь Мегары, однако второй день путешествия представлял большую опасность, пока он не достиг внешних границ коринфской территории.

Вскоре Павел влился в суетливый поток людей, прошел по мощеной дороге diolkos, и увидел следы окончившихся в 49 году н.э. игр. Наконец, он мог выйти на лехейскую дорогу, пройти мимо рынков и магазинов близь Форума. Далее он мог проследовать мимо храма Асклепия, Пиренского источника и триумфальной арки. На южной стороне форума виднелись административные здания, а на северной стороне – магазины и лавки. В часы пик улицы заполоняли купцы, путешественники, ремесленники, уличные торговцы, чиновники, посыльные, рабы и домовладельцы.

Поскольку первая проповедь Павла была «в немощи и в страхе и в великом трепете» (1 Кор. 2, 2-3), вполне возможно, что у него (как полагают Швейцер [Schweitzer] и Дибелиус [Dibelius]) были проблемы со здоровьем. Во всяком случае, вскоре он начал проповедовать о «распятом Христе» (1 Кор. 2, 2), решив отказаться от ласкающей слух «мудрости» и риторики, которую в Коринфе предпочитали многие (1 Кор. 2, 1.5). Он поселился у христиан, Акилы и Прискиллы, занимавшихся тем же ремеслом (Деян. 18, 3.11; ср 1 Кор. 16, 9), и проповедовал евангелие не только в их магазине-мастерской, но и на рынке, у источника и в других местах. Вполне возможно, что Стефан и его домашние стали первыми обращенными, после прибытия Павла (1 Кор. 16, 15; ср. 1 Кор. 1, 16). Гай и Крисп также были среди первых новообращенных (1 Кор. 1, 14). Павел покинул Коринф, отправившись на корабле из Кенхреи в Эфес (Деян 18, 11-19), примерно после восемнадцати месяцев пребывания там. Таким образом, служение Павла в Коринфе продолжалось с марта 50 года н.э. до приблизительно сентября 51 г.

Археологические данные для датировки включают в себя письмо императора Клавдия проконсулу Галлиону, перед которым Павел предстал в судилище (Деян. 18, 12-13; см. рис. 7). Несколько фрагментов этого письма впервые были обнаружены в 1905 году; затем нашли еще три фрагмента в 1910 году, и последние два фрагмента – в 1967 году. Я обсуждал эти фрагменты в своем более объемном комментарии (First Epistle, pp. 29-32).

Г. Обстоятельства, дата написания послания и его единство

После того как Павел покинул Коринф в 51 году н.э., его пастырским и миссионерским центром в течение 52-53 годов, а возможно и до лета 54 года стал Эфес. (Некоторые ученые считают, что там Павел написал Послание к Галатам в 53 году, хотя другие относят его к более раннему сроку.) Из Эфеса Павел снова посетил христианские общины в Галатии, Антиохии и других местах. Между тем Аполлос посетил Коринф и вернулся к Павлу в Эфес с тревожными новостями. Возможно это стало причиной написания прото-послания Павла к Коринфянам, о котором он ясно упоминает в 1 Кор. 5, 9: «Я писал вам в послании – не сообщаться с блудниками». Почти наверняка это прото-послание было утеряно, хотя некоторые отождествляют его с 2 Кор. 6, 14 – 7, 1.

К 54 году н.э. (а, возможно и в 53 году) Павел получил известие из Коринфа от двух других источников. Устная весть через «людей от Хлои» (1 Кор. 1, 11), которые могли быть Хлоиными торговыми представителями и, вероятно, были членами церкви в Эфесе. Павел получил также письмо с вопросами от коринфских христиан. Вопросы касались брака и безбрачия (1 Кор. 7, 1), идоложертвенной пищи (1 Кор. 8, 1), даров Святого Духа (1 Кор. 12, 1) и прочего. В известном нам Первом послании к Коринфянам сочетаются ответы на информацию из обоих источников. Его ответ на устную весть – более четкий и порой строгий (1 Кор. 1, 10 – 6, 20). Его ответы на вопросы коринфских христиан показывают понимание им сложности описанных ситуаций, когда что-то нужно было сказать обеим сторонам, что он и делает, особенно в главах с седьмой по десятую.

Павел рассматривает все в свете креста и распятого Христа, а под конец излагает правильный взгляд на воскресение. На протяжении всего послания Павлу приходится пересматривать термины, которые коринфские христиане начали искажать или использовать в «коринфском» понимании, чтобы по сути деконструировать и реконструировать «духовность» по своему пониманию. Несмотря на мнение некоторых авторов, единство и целостность послания неоспоримы. Оно объединяется связным изложением вести о Божьей благодати и первостепенной важности креста и воскресения. На протяжении всего послания объединяющей темой остается любовь. Любовь созидает (1 Кор. 8, 1).

Каждое качество, приписываемое любви в тринадцатой главе, было связано с коринфской церковью. Любовь «не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, … все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя … и языки умолкнут, и знание упразднится. … любовь из них больше» (1 Кор. 13, 4.5.7.8.13). Даже необходимые ограничения, регулирующие поведение во время общего богослужения, обеспечивают уважения к «другим» для созидания всей церкви и проповеди евангелия.

Однако Павел не желал, чтобы жизнь коринфских христиане регулировалась нравоучительными правилами и запретами. Он хотел, чтобы их радость, слава и «похвала» основывалась не на иллюзорных представлениях о достижениях и «успехе» в том смысле, как это понимали соперничающие между собой люди, а на их принадлежности Богу (1 Кор. 1, 29-31; 3, 21). Призыв к тому, чтобы искать славу только в Боге и его безусловных дарах – иной способ выразить истину об оправдании по благодати. Эта идея изложена в послании не как абстрактное учение, а как аксиома христианской принадлежности, применимая ко всем сторонам христианской жизни, которая протекает в непредсказуемой повседневности.

[1] У автора буквально «Предложения для возможных размышлений». – Прим. перев.

[2] В русском переводе книги, если не указано дополнительно, используется Синодальный перевод. – Прим. перев.

[3] Лат. «Коринфская колония во славу Юлия». – Прим. перев.

[4] В Синодальном переводе 1 Кор. 1, 11 говорится о «домашних Хлоиных», тогда как в переводе автора говорится о «людях от Хлои». – Прим. перев.

[5] В Синодальном переводе «соблазн» в (1 Кор. 1:23). – Прим. перев.

[6] В Синодальном переводе просто «тайную, сокровенную». – Прим. перев.

[7] В Синодальном переводе «духовными». – Прим. перев.

[8] В Синодальном переводе «плотские». – Прим. перев.

[9] Цит. по пер. «Радостная Весть». – Прим. перев.

[10] В Синодальном переводе «вы уже обогатились, вы стали царствовать». – Прим. перев.

[11] В Синодальном переводе «свобода ваша». – Прим. перев.

[12] В Синодальном переводе отсутствует «других». – Прим. перев.

[13] Цит. по Современный Перевод. – Прим. перев.

[14] Лат. «изложение существа дела». – Прим. перев.

[15] Лат. «опровержение». – Прим. перев.

[16] Лат. «подтверждение». – Прим. перев.

[17] Цит. по пер. «Радостная Весть». – Прим. перев.

[18] Цит. по пер. «Радостная Весть». – Прим. перев.

[19] Цит. по пер. «Радостная Весть». – Прим. перев.


Комментарии

Выпуск №5. (06/01/2015) — Комментариев нет

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>